Я был скорее звуком, чем - 
стыдно сказать - лучом
И. Бродский 

 Посмотришь на слово – свет.

Произнесешь – звук.

А если сказать про себя, совсем не произнося,

Окажешься где-то вне, и гулкий сердечный стук

Не сможет пробиться сквозь бесплотные голоса.

Как описать тот свет, в котором есть всё… и нет

Касаний, зрачков, ушей, трёхвекторных плоскостей,

И время – не от и до – ни смерти, ни дней, ни лет –

Один первозданный свет без цвета и без частей,

Мерцания светлых лиц на рифмах крылатых плит,

На гранях парящих слов, сложившихся в строгий ряд,

Здесь образами миров – объёмами пирамид

Бесплотные голоса печалятся и творят.

Листает века Шекспир, Высоцкий выводит SOS

И Бродский рисует Рим на фоне стеклянных звёзд…

6 августа 2007

что же снилось тебе в гефсиманском саду

расскажи свои сладкие сны

я стоял как нагой прикасаясь к стыду

не нарушить бы их тишины

что же снилось тебе в гефсиманском саду

в тот растянутый музыкой час

я смычком по судьбе до конца проведу

полежу как луна в гефсиманском пруду

не посмев дотянуться до вас

что же снилось тебе расскажи свои сны

о себе я не думал совсем

и скользил как луна в облаках тишины

и пытался понять как не видят луны

 и о чем гефсиманские сны

расскажи что приснилось мне дороги сны

под кашатановой лаской тепла

люди клацая сталью с другой стороны

пробирались не ведая зла

                                           Дмитрию Невелеву

Девять муз исполняли танец в храме любви.
И какой-то бутуз толстопузый сидел в середине.
Ему нежные шорохи женщин казались милы.
Он сидел, вспоминая свое бесконечное имя.
Были четки в руках у него...
Сквозь отверстие в храме
солнце падало в круг.
Музы землю вращали ногами.
Пирамиды  в руках, а не четки.
Не четки, а куб.
Как его ни крути -
появляется новое слово.
Этот мальчик был так же понятен, как глуп.
Он творил этот мир.

Перевод Д. Барабаша

Моя душа хранила свет в скалистой тишине
он чистым был, как новый снег, кружащийся извне
В молитвенник моих стихов, где нет пустых страниц,
Где всюду предков скорбный зов и тени вещих птиц
несущих господу хвалу за каждую строку,
которой с ним поговорить и погрустить могу
Он приоткрыл мне неба дверь вселенскою рукой
И стала жизнь моя светлей страницы золотой.

Я шел из Рима в Иерусалим.

Каким по счету был сегодня Рим?

И кто его считал? Какой наукой?

Какой поэт укладывал в строфу?

Земля струила медленной разлукой

Передо мной тарковскую траву,

Как за ручьи удерживала реки,

Спешащие исчезнуть по морям.

Я шел камнями в Рим,

Из Рима - в Мекку,

К стене печали

Плакать по корням.

За веком век, как за самим собою

О как же я хотел вплестись

в извивы пламенных проклятий,

чтобы соединилась жизнь

моя с восходом на закате.

Преодолев земную ночь

я стал смотреть на вас с улыбкой,

И в каждой бляди видел дочь -

И в ней работал над ошибкой.

                                        Герману Виноградову
Тела посещаются светом.

Костюмы и платья порой

Иным, увлекаясь сюжетом -

Бывают не только собой.

В них кружатся звездные вихри,

Вздымая волну за волной,

В них помнятся лучшие книги,

Соперничая с тишиной.

Но слабенько светят лампадки -

Испуг - и не видно ни зги,

И крылья малы, как лопатки,

И слишком конкретны мозги.

Пространство сжимается в рамку

Экрана, холста и листа.

Осталось наклеить на ранку

Два пластыря в виде креста.

NL

Я памятник тебе воздвиг... А ты слиняла.
И даже не звонишь мне на работу.
Не то, чтобы залезть под одеяло
и проявить приятную заботу.

Ты, говорят, рожаешь и колдуешь
над очагом в своей многоэтажке.
И строгий муж показывает кукиш
Моим воспоминаньям о Наташке.

А помнишь, как-то мы лежали рядом
И я сказал: запомни - это счастье.
Так хорошо, что даже слова матом
не вымолвить, не внять от сладострастья.

Теперь у нас с тобой не наши дети.
Мужья и жёны - в общем-то чужие.
Но правду мы храним в большом секрете.
Схлопочешь в лоб - лишь только расскажи им.

Я размордел, ты высохла и сжалась.
Стареем, мать, не становясь добрее.
А счастье - прах, пророческая жалость
К самим себе зимой у батареи.

Но есть тепло нездешнего начала.
Я это знал.
Ты это замечала.